Catholic Journey

Всемирный день молитв о больных

2012-02-11T11:00:00.000-08:00

11 февраля 1858 г. в городе Лурд (Франция) больной девочке Марии-Бернарде Субиру впервые явилась Дева Мария.
В 1992 г. в день Лурдской Богоматери папой Иоанном Павлом II был учрежден Всемирный день больного — католический праздник в честь явления Лурдской Богоматери.
В своем послании христианам-католикам он недвусмысленно охарактеризовал цель этого Всемирного дня: «... дать почувствовать сотрудникам многочисленных медицинских католических организаций, верующим, всему гражданскому обществу необходимость обеспечения лучшего ухода за больными и немощными, облегчения их страданий».
Дата для проведения этого всемирного дня была выбрана не случайно. Святая Дева, Лурдская Богоматерь, исцелила страждущих, став, тем самым, символом спасительницы больных.

История Бернадетты

11 февраля 1858 г. Бернадетта пришла на берег реки Гавы с сестрой и её подругой в поисках хвороста. Она собиралась разуться и и вслед за девочками перейти реку вброд, когда налетел порыв ветра. За раздвинувшимися от ветра ветвями кустов в гроте прибрежной скалы перед ней предстала женская фигура. «Я видела женщину в белом, — рассказывала Бернадетта, — на ней было белое платье, белая вуаль и голубой пояс...».

Мария-Бернарда Субиру родилась 7 января 1844 года в семье бедных крестьян. Дома ее называли Бернадеттой, и это имя более известно. Бернадетта, страдавшая приступами астмы и перенесшая холеру, в 14 лет выглядела не старше 12-ти, и не умела ни читать, ни писать. Она не училась в школе и не знала основ веры, а потому не могла приступить к первому Причастию. Из молитв ей был известен только Розарий Пресвятой Девы Марии.

Священник и жители городка скептически отнеслись к рассказам ребёнка, а местный судья даже пригрозил посадить её под замок, если она и впредь будет морочить людям голову своими невероятными баснями. Родители запрещают ей ходить к гроту, однако настойчивость маленькой Бернадетты берёт верх. Заинтригованный видениями юной крестьянки, народ сотнями, а потом и тысячами сопровождает её всякий раз, когда она идёт к заветному месту. 

Во время семи первых явлений Бернадетта ведёт себя как обычно — она спокойна и радостна. Но постепенно в ней что-то меняется — девочка становится грустной, подавленной. Всех изумляет её поведение: путь до пещеры она проделывает на коленях, целует и раскапывает руками землю, вымазывает лицо глиной, срывает и ест траву... Окружающие убеждены в её безумии. «Это за грешников», — кротко отвечает она.

Тем не менее, Бернадетту подвергают медицинскому обследованию. Его результаты показывают, что «религиозному чувству девушки не свойственна экзальтация; у неё не обнаружено ни беспорядочного мышления и умственных отклонений, ни странностей характера или навязчивых идей, предрасполагающих к фантазиям». 

Наконец 25 марта «Дама» открывает Бернадетте Своё имя. Оно звучит тем более странно, что произнесено на родном для девочки гасконском наречии: «Я есть Непорочное Зачатие». Местный кюре ошеломлён — откуда безграмотная крестьянская девушка может знать о догмате, четырьмя годами раньше провозглашённом Папой Пием IX?.

С февраля по июль 1858 г. Бернадетта 18 раз видела Пресвятую Деву, которая, являясь, учила ее молитве, призывала к покаянию за грешников и просила сообщить местным властям, что на этом месте должна быть построена церковь. Во время одного из явлений Божия Матерь указала Бернадетте чудотворный источник, к которому впоследствии стали стекаться миллионы людей. Только в год явлений у этого источника совершилось пять официально удостоверенных исцелений.

Церковные власти не спешили с признанием свидетельств Бернадетты — ее подвергали многократным допросам. Только в 1862 г. специально назначенная комиссия, основываясь на фактах исцелений, опросах очевидцев и рассказах Бернадетты признала божественный характер явлений.

Тем временем к лурдскому гроту стекались тысячи людей. Они окружали почитанием не только место явлений, но и саму Бернадетту. По мере разрастания почитания девочки церковные власти принимают решение удалить Бернадетту из Лурда.

В возрасте 22 лет Бернадетта поступает в общину Сестёр Божественного Милосердия и навсегда уезжает из родного городка. «Моя миссия окончена», — скажет она. В Невере она проживёт ещё тринадцать лет, стараясь — насколько это в её силах — служить таким же больным, как она сама. Впрочем, уединения, о котором она когда-то мечтала, Бернадетта не нашла: даже в монастыре она вынуждена отвечать на расспросы посетителей.

Незадолго до смерти, уже будучи прикованной к постели, она долгими бессонными ночами неотрывно всматривается в картинку с изображением Евхаристической службы, мысленно соединяясь со Христом, страждущим и приносимым в эту минуту в жертву на алтарях в разных уголках земли.

Так, устремив взор в вечность, Бернадетта Субиру покинула этот мир в пасхальную среду 16 апреля 1879 года, в возрасте 35 лет. При её беатификации 18 ноября 1923 года Папа Пий XI скажет: «Её жизнь можно описать в трёх словах: она была верна своей миссии, смиренна во славе и тверда в испытании».

Ещё через десять лет Бернадетту причислят к лику Святых.

Перед тем как признать ее Святой, Католическая церковь три раза вскрывала могилу. Свидетелями эксгумации были доктора, священники и другие уважаемые члены общества. И каждый раз все они убеждались: тело Бернадетты Субиру нетронуто разложением.

Её обретённое нетленным тело покоится в стеклянном саркофаге в монастыре, где она провела остаток своей земной жизни.

Но история Лурда на этом не заканчивается. За 150 лет этот провинциальный городок превратился в один из наиболее посещаемых христианских центров не только Франции, но и всей Европы. Ежегодно сюда стекается более пяти миллионов паломников. В их числе — около 100 тысяч тех, кто надеется найти здесь исцеление от недугов.

Каждый вечер на площади перед базиликой Святого Розария можно наблюдать удивительное по красоте зрелище: поток людей со свечами в руках, как некогда маленькая Бернадетта, движется по направлению к гроту.  Вера в чудо — вот что сегодня привлекает сюда людей. Этой человеческой надеждой живёт Лурд.

За исцелением сюда приезжают не только католики, но и мусульмане, индуисты, и неверующие. Со времени явлений в городе действует медицинский комитет, регистрирующий и изучающий случаи чудесных исцелений. На данный момент их насчитали более семи тысяч, из них лишь 67 были официально признаны Церковью.

Источник: http://www.kovensky.ru/calendary/dml.html

Лурдская богоматерь

Зинаида Коннан

Там, за решеткой, из серого грота
Льется прозрачная с неба лазурь.
Там, на скале – недоступна природа
Для разрушения, шторма и бурь.

С самой вершины утеса Мадонна,
Взгляд устремляя в глубокую падь,
Дарит всем страждущим и умилённым
Ту опьяняющую благодать.

Словно оконце из театра абсурда,
Маленький город в стране Пиреней,
Где с вышины Богоматерь из Лурда
Мир осеняет улыбкой своей.

19 ноября 2003

Новости из Игнацианского центра иезуитского образования университета Св. Клары

2012-02-01T11:41:00.000-08:00

Paul Mariani, S.J.

The Lecture:

The Underground Church: Catholic Resistance in Communist Shanghai

When: February 9, 2012, 4:00 - 5:15 PM
Where: Benson Center, Parlors B&C, Santa Clara University

By 1952 the Chinese Communist Party (CCP) had suppressed all organized resistance to its regime and stood unopposed, or so it has been believed. Internal party documents—declassified just long enough for Paul Mariani, S.J. to send copies out of China—disclose that one group deemed an enemy of the state held out after the others had fallen. A party report from Shanghai marked “top-secret” reveals a determined, often courageous resistance by the local Catholic Church. Drawing on centuries of experience in struggling with the Chinese authorities, the Church was proving a stubborn match for the party.
Professor Mariani, S.J. will share the story of how Bishop (later Cardinal) Ignatius Kung Pinmei, the Jesuits, and the Catholic Youth resisted the Chinese Communist Party's punishing assault on the Shanghai Catholic community and refused to renounce the pope and the Church in Rome. Acting clandestinely, mirroring tactics used by the previously underground Chinese Communist Party, Shanghai’s Catholics persevered until 1955, when the party arrested Kung and 1,200 other leading Catholics. The imprisoned believers were later shocked to learn that the betrayal had come from within their own ranks. Though the CCP could not eradicate the Catholic Church in China, it succeeded in dividing it. Mariani’s secret history traces the origins of a deep split in the Chinese Catholic community, where relations between the “Patriotic” and underground churches remain strained even today.

"A gripping narrative of how militant Catholics in Shanghai in the 1950s tried to resist the Communist Party and how the Party crushed them. The book contains interesting material, based on internal party documents, on the tactics used by the Communists to organize multifaceted campaigns against the church, to infiltrate Catholic organizations, and to divide Catholics from one another. Mariani also examines the effects of this legacy of persecution on the Catholic community in Shanghai today." --Richard Madsen, University of California, San Diego

Источник: http://www.scu.edu/ignatiancenter/faculty/visitors/mariani.cfm

О сайте "Catholica"

2012-01-29T10:29:00.001-08:00

Catholica являетсяинициативой, которая органически развивалась небольшой группой католиков,впервые встретившихся около пяти лет назад, когда был создандискуссионный форум " католические новости". Эти люди

продолжаютвстречаться друг с другом как в киберпространстве и так в их собственных домах. Дружбапривела к многочисленным прекрасным отношениям и обмену опытом. ИнициативаCatholicaвпитывает замечательный опыт тех, кто может бороться с проблемами в их жизни

Никто из этих людей не претендует на все ответы, и разумеется, они недумают, что их имеет Церковь. Они пытаются понять нашу веру икак она может помочь нам в нашей жизни. Некоторые из этих людей могутбыть найдены как комментаторы, дискуссионном форуме, в то время как другиепредпочитают, чтобы сделать менее публичные вклад в наши усилия в фоновомрежиме или анонимно.

Некоторые сведения о Брайан Койн редакторе и издателе сообщества

Брайан Койн Первоначально обучался как физи.Большую часть своей взрослой жизни,работал в области общественных католических коммуникаций. Ему теперь 58лет. Брайан живет в Голубых горах к западу от Сиднея. Он также пишет подпсевдонимом Том Скотт.

Видео из канала на You Tube

ФОМА АКВИНСКИЙ (1225 или 1226-1274)

2012-01-28T12:01:00.000-08:00

Персональный сайт св. Фомы

Философ и теолог, систематизатор схоластики на базе христианского аристотелизма;доминиканец. Сформулировал пять доказательств бытия Бога. Первый проводит четкуюграницу между верой и знанием. Основные сочинения: "Сумма теологии", "Суммапротив язычников". Учение Фомы Аквинского лежит в основе томизма и неотомизма.Родиной Фомы была Италия Родился он в конце 1225 или в начале 1226 года в замкеРоккасекка, близ Аквино (отсюда - Акви-нат), в королевстве Неаполитанском ОтецФомы и еще семи сыновей, граф Ландольф, находившийся в родстве с Гогенштауфена-ми, был феодалом и в качестве рыцаря, принадлежавшего к близкому окружениюФридриха II, принимал участие в разрушении известного монастыря бенедиктинцев вМонте Кассино Мать Фомы, Теодора, происходила из богатого неаполитанского родаФома с самого раннего детства питал непонятное отвращение к рыцарским забавамМальчик он был тихий, толстый, серьезный и на редкость молчаливый, зато уж еслиоткрывал рот, прямо спрашивал учителя. "А что такое Бог?" Мы не знаем, чтоотвечал учитель, вернее всего, мальчик искал ответа сам Конечно, такой человекгодился только для церкви, особенно - для монастыря.На пятом году жизни Фому определяют учиться в монастырь бенедиктинцев в МонтеКассино, где он проводит около девяти лет, проходя классическую школу tnvium, изкоторой выносит прекрасное знание латинского языка В связи с изгнаниембенедиктинцев из Монте Кассино Фридрихом II Фома в 1239 году возвращается вродной дом, сняв монашескую рясу Осенью того же года он отправляется в Неаполь,где обучается в университете под руководством наставников Мартина и ПетраИрландскогоВсе шло к тому, что Фома пострижется - вроде бы он это!*о и сам хотел, - а современем станет настоятелем И тут случилась странная вещь В 1244 году Фомапринимает решение вступить в орден доминиканцев, отказавшись тем самым отдолжности аббата Монте Кассино Насколько можно судить по довольно скудным испорным сведениям, юный Фома пошел к отцу и спокойно сказал, что уже сталмонахом нового, доминиканского ордена Это решение вызвало протест семьи Не такпросто проследить, как развивалась семейная ссора и как разбилась она обупорство молодого монаха По одним источникам, мать противилась недолго и занялаего сторону Но правители Европы, почти все - его родня, были очень имнедовольны, попросили даже папу вмешаться и одно время надеялись, что Фома будетносить одежду доминиканца в бенедиктинском монастыре Монте Кассино Многим этопоказалось очень тактичным компромиссом, но иного мнения придерживался Фома Онрезко ответил, что хочет быть нищим не на карнавале, а в нищенствующем ордене, идипломатичное предложение провалилосьПриняв постриг, он несколько месяцев жил в монастыре в Неаполе, откуда генералордена доминиканцев Иоанн Тевтонский забрал его с собой в Болонью, куда онотправился на капитул Глава доминиканцев, вероятно, знал о попытках удержатьФому и понимал, как трудно бороться с его роднымиВместе с другими доминиканцами он отправил Фому в Парижский университет,являвшийся тогда центром католической мысли Даже в первом шаге бродячего учителянаций было что-то пророческое, ибо Париж стал целью его духовного пути, тамзащищал он миноритов и Аристотеля Но едва монахи дошли до источника у поворотадороги, севернее Рима, на них напала целая кавалькада Всадники схватили Фому,связали и увезли, хотя были они не разбойники, а его чрезмерно взволнованныебратья, которые служили в то время в императорской армии в Ломбардии Захваченныйв плен, Фома был возвращен в отцовский замок в Роккасекка и здесь заключен вбашню, в которой находился более года. В дальнейшем семья, не пренебрегаяникакими средствами, пыталась заставить сына отказаться от принятого решения.Заточению Фома подчинился со всем спокойствием, видимо, ему было не так важно,где размышлять - в башне или в келье. Только один раз он вышел из себя, нираньше, ни позже он так не гневалсяЕсть сведения о том, что братья Фомы, желая совратить его с избранного пути,провели в принадлежавшую ему комнату красивую куртизанку, полагая, что онподвергнется искушению или будет скомпрометирован Фома впал в неистовство,выхватил из камина тлеющее полено и стал им размахивать, угрожая поджечь замок.Перепуганная девица закричала и выбежала из комнаты Он мог поджечь дом, нотолько с грохотом захлопнул дверь и, дважды ударив головней, начертал на нейбольшой крест. Успокоившись, он бросил горяшее полено в огоньПосле происшествия с головней и блудницей он, по преданию, видел во сне, что дваангела оскопили его огненной веревкой Это было ужасно больно, но дало емуогромную силу, и он проснулся от своего крика Нетрудно проанализировать этот сони свести его к деталям прошлого веревка монашеских одеяний, огонь головни Но сонсвятого Фомы стал явью Святой и впрямь исключительно мало интересовался этойстороной жизни Во всяком случае, у Фомы было очень мало искушений Тут дело не вдобродетели, которая всегда связана с волей Ему не нужно было противоядие, ибоон не ведал этой отравы. Многое объяснить трудно, это - тайны благодати, но,вероятно, есть истина и в идее сублимации Все это просто сгорало в горниле егоума.Мать, видя, что сын не изменил решения, смирилась с судьбой, и Фома летом 1245года получил свободу, а осенью того же года отправился наконец в Париж.Во время пребывания в Парижском университете (1245-1248) он слушал лекцииАльберта из Кельна, позже прозванного Альбертом Великим, который оказал на Фомуогромное влияниеВ 1248 году Фома вместе с Альбертом отправляется в Кельн с целью организации тамStudium generale - центра по изучению теологии Здесь будущий создательтомистской философии обучается под руководством своего наставника в течениепоследующих четырех лет Фома был медлительный, очень кроткий и великодушный, ноне слишком общительный Товарищи прозвали его Немым Быком В довершение, отличаясьот всех других высоким ростом, чрезмерной полнотой и неповоротливостью, онполучил кличку Сицилийский Бык, хотя родился не на Сицилии, а под Неаполем Онлюбил книги, оними жил; вероятно, предпочел бы сотню книг об Аристотеле всем сокровищам насвете. Когда его спросили, за что он больше всего благодарен Богу, Фома ответил:"Я понял каждую страницу, которую читал". Тем не менее Альберт Великий,разглядевший гениальные способности ученика, произнес пророческие слова: "Вызовете его Немым Быком. Говорю вам, бык взревет так громко, что рев его оглушитмир".После почти четырехлетнего пребывания в Кёльне Фома в 1252 году возвращается вПарижский университет, где последовательно проходит все ступени, необходимые дляполучения степени магистра теологии и лиценциата, после чего преподает в Парижетеологию вплоть до 1259 года Здесь из-под его пера выходит ряд комментариев,трудов и так называемых университетских диспутов, а среди них и комментарии ксвященному писанию (1254-1256). Здесь он также начинает работу над "Философскойсуммой" ("Против язычников").В 1259 году папа Урбан IV вызвал его в Рим, пребывание в котором длилось вплотьдо осени 1268 года. Появление Фомы при папском дворе не было случайным. Римскаякурия усмотрела в Аквинате человека, который способен дать трактовкуаристотелизма в духе католицизма. Здесь Фома завершает начатую еще в Париже"Философскую сумму" (1259-1264), пишет ряд работ Он приступает также к работенад главным трудом своей жизни - "Теологической суммой".Осенью 1269 года по указанию римской курии Фома второй раз отправляется в Париж.Здесь стоит напомнить мнение Жильсона о мотивах его решения. Он пишет следующее:"Парижский университет в то время вновь становится ареной борьбы, на этот разуже не между корпорациями (то есть между светским и монашеским духовенством), амежду сторонниками различных доктрин. Именно в этот период св. Фома, с однойстороны, одержал победу над Сигером Брабантским и латинскими аверроистами, сдругой же - над некоторыми французскими теологами, которые хотели сохранить внеизменном виде принципы августиновской теологии".В этот период Аквинат пишет вторую часть "Теологической суммы" (1269- 1272),комментарии к трудам Аристотеля и много других работ.За время пребывания в Парижском университете Фома, поглощенный борьбой саверроистами и работой над своими произведениями, не бывал ни на каких приемах,которыми славился тогдашний Париж. Однако доминиканское руководстворекомендовало ему принять приглашение ко двору французского короля Людовика IX.Шел он неохотно и, если можно применить это слово к столь кроткому человеку,угрюмо. Когда он вошел в Париж, ему показали с холма сверкание шпилей, и кто-тосказал: "Какое счастье владеть всем этим"; а Фома тихо произнес: "Я бы предпочелрукопись Златоуста, никак ее не раздобуду"Упирающуюся громаду, погруженную в раздумье, доставили в конце концов ко двору,в королевский пиршественный зал. Можно предположить, что Фома был изысканно-любезен с теми, кто к нему обращался, но говорил мало, и скоро о нем забыли засамой блестящей и шумной болтовней на свете - французской болтовней. Наверное, ион обо всех забыл; но паузы бывают даже во французской болтовне. Наступила такаяпауза и тут.Вдруг кубки подпрыгнули, тяжелый стол пошатнулся - монах опустил на него кулак,подобный каменной палице, и взревел, словно очнувшись: "Вот что образумитманихеев!"В королевских дворцах есть свои условности, даже если король - святой Придворныеперепугались, словно толстый монах из Италии бросил тарелку в Людовика и сшиб снего корону. Все испуганно смотрели на грозный трон. Но Людовик, при всей своейпростоте, был не только образцом рыцарской чести и источником милости - в немжили и французская галантность, и французский юмор. Он тихо сказал придворным,чтобы они подсели к философу и записали мысль, пришедшую ему в голову, -наверное, она очень хорошая, а он, не дай Бог, ее забудет.В 1272 году Фома возвращается в Италию. Он преподает теологию в Неаполе, гдепродолжает работу над третьей частью "Теологической суммы", которую заканчиваетв 1273 году.Спустя два года Фома покидает Неаполь, чтобы принять участие в созванном папойГригорием X соборе в Лионе. Фома отправился в путь вместе с другом, думаязаночевать у сестры, которую очень любил; но когда пришел к ней, внезапно слег.По дороге у него случился сердечный приступ. Его перевезли в Цистерцианскиймонастырь близ Фоссануовы. Он попросил читать ему "Песнь песней", с начала и доконца. Затем исповедался и причастился. Священник, который был с Фомой, выбежализ кельи и, словно в испуге, тихо сказал, что исповедался он, как пятилетнийребенокФома Аквинский умер 7 марта 1274 года.После смерти ему был присвоен титул "ангельский доктор" ("doctor angelicus").В 1323 году, во время понтификата папы Иоанна XXII, Фома был причислен к ликусвятых.Ни разу в жизни он не пожал презрительно плечами. Его на удивление простой нрав,его ясный, трудолюбивый разум лучше всего описать так: он просто не зналпрезрения, был истым аристократом духа, но никогда не был умником и снобом. Емубыло неважно, принадлежит ли его слушатель к тем, кого считают достойнымибеседы, и современники ощущали, что плодами его мудрости может пользоваться ивельможа, и простолюдин, и простак. Его занимали души ближних, а не различия ихума, для его разума и нрава это было бы в одном смысле нескромно, в другом -надменно Фома всегда загорался спором и мог говорить подолгу, хотя намногодольше молчал. Но у него была та подсознательная неприязнь к умникам, котораяесть у всякого умного человека.Фома получал много писем, хотя доставлять их в то время было куда труднее, чемтеперь. До нас дошли сведения о том, что совершенно чужие люди обращались к немус вопросами, иногда нелепыми. Он отвечал всем с огромным терпением и тойрассудительной точностью, которая у рассудительных людей часто граничит снетерпением. Например, кто-то спросил его. правда ли, что имена всех праведниковначертаны на особой скрижали, находящейся в раю? Он невозмутимо ответил:"Насколько мне известно, это не так Но не будет нисколько вреда и от такогомнения".Фома разрешал себе одно исключение - иногда, очень редко, писал стихи. Всякаясвятость - тайна, и стихи его - скрытые, потаенные, словно жемчуг в раковине.Может быть, он написал больше, чем мы знаем, но часть того, что он написал,известна нам, потому что ему заказали мессу для праздника Тела Христова, впервыеустановленного после того спора, когда он положил рукопись к подножию Распятия.Святой Фом^а был истинным прозаиком, и многие называли его даже слишкомпрозаическим Он приводил доказательство, заботясь о двух вещах - о ясности и овежливости, а это очень полезные свойства, они помогают спору. Но тот, кто нашелслова для мессы Тела Христова, был не только поэтом - он был мастером. Егодвойной дар похож на таланты великих мастеров Возрождения, как Леонардо илиМикеландже-ло, которые возводили укрепления, а потом, удалившись к себе,создавали кубок или небольшую картину. Месса, созданная Фомой, подобна старыммузыкальным инструментам, тщательно и осторожно выложенным цветными камнями иметаллами. Святой Фома собирал древние тексты, как редкие травы.Фома, приняв строгий распорядок ордена, какое-то время ничего никому не говорил,а потом (по преданию, когда он служил мессу) случилось то, чего никогда толкомне узнают смертные. Его друг Регинальд просил его вернуться к книгам ивключиться в споры. Тогда Фома сказал с удивительным волнением: "Я больше немогу писать". Регинальд не отставал, и Фома ответил с еще большим пылом: "Я немогу писать. Я видел то, перед чем все мои писания - как солома".Фома Аквинский оставил после себя большое литературное наследие. Это преждевсего комментарии к "Сентенциям" Петра Ломбардского, трудам Боэция, "Книге опричинах" Прокла, произведениям Аристотеля, труды под названием "Спорныевопросы", в которых рассматриваются различные фило-софско-теологическиепроблемы. Самыми важными произведениями Фомы Аквинского являются два объемистыхтома, подводящих итог его творческой деятельности: "Сумма против язычников"(известная также под другим названием - "Сумма философии") и "Сумма теологии",оставшаяся неоконченной.
Источник: http://bibliotekar.ru/filosofia/28.htm

Catholic Culture Insights

2012-01-09T10:47:00.000-08:00

With Catholic Culture Insights, you get critical perspective on the issues that affect your life as a Catholic today, from current events to theological instruction and spiritual reflections.
To try Insights, use the Sign Up form at right. To preview the kind of content that you will receive, sample a few of the eNewsletter previews below.

01/06/2012	The Church: Moving Forward
01/05/2012	Test
01/03/2012	Resolutions for a New Year
12/30/2011	Christmas Octave Highlights the Family
12/27/2011	Christmas Light

Kolęda dla nieobecnych

2012-01-02T08:57:00.000-08:00

Kolęda dla nieobecnych

A nadzieja znów wstąpi w nas.
Nieobecnych pojawią sie cienie.
Uwierzymy kolejny raz,
W jeszcze jedno Boże Narodzenie.
I choć przygasł świąteczny gwar,
Bo zabrakło znów czyjegoś głosu,
Przyjdź tu do nas i z nami trwaj,
Wbrew tak zwanej ironii losu.

Daj nam wiarę, że to ma sens.
Że nie trzeba żałować przyjaciół.
Że gdziekolwiek są - dobrze im jest,
Bo są z nami choć w innej postaci.
I przekonaj, że tak ma być,
Że po głosach tych wciąż drży powietrze.
Że odeszli po to by żyć,
I tym razem będą żyć wiecznie

Przyjdź na świat, by wyrównać rachunki strat,
Żeby zająć wśród nas puste miejsce przy stole.
Jeszcze raz pozwól cieszyć się dzieckiem w nas,
I zapomnieć, że są puste miejsca przy stole.

A nadzieja znów wstąpi w nas.
Nieobecnych pojawią się cienie.
Uwierzymy kolejny raz,
W jeszcze jedno Boże Narodzenie .
I choć przygasł świąteczny gwar,
Bo zabrakło znów czyjegoś głosu,
Przyjdź tu do nas i z nami trwaj,
Wbrew tak zwanej ironii losu.

Przyjdź na świat, by wyrównać rachunki strat,
Żeby zająć wśród nas puste miejsce przy stole.
Jeszcze raz pozwól cieszyć się dzieckiem w nas,
I zapomnieć, że są puste miejsca przy stole.

KOLEDA NA KONIEC WIEKU

słowa: Jan Nowicki

Dwa tysiące razy, maleńki, kochany,
Kładli Cię w stajence w kolędowy czas,
Nocne echa niosły „wybrany, czekany”
Twardy świat przemieniał miękkie siano w głaz.

Dwa tysiące razy otwierałeś serce,
W nieludzkim zdumieniu przygwożdżonych rąk,
Wisiałeś na krzyżu w uśmiechniętej męce,
Zdany na szyderstwo, zdany na nasz sąd.

Ref.: Rodzisz się Dziecino, umierasz Dziecino,
Serca nam przepełniasz nadzieją i łzą,
W Kanie Galilejskiej zmieniasz wodę w wino,
A ludzie nie wierzą, a ludzie wciąż kpią.

Rodzisz się Dzieciątko, umierasz Dzieciątko,
W ten rok dwutysięczny szepnij matce: śnij,
Że my kolebiemy boskie zawiniątko,
Zabierz nasze serca, w małych rączkach skryj.

Roślinko zielona, chłopcze złotowłosy,
Bosy na klepisku, w tak siarczysty mróz,
Pobłogosław dzieci, wodę, trawę, wrzosy,
A na klawiaturach nowe pieśni złóż...

Przekreślmy tysiące, to cóż, że są dwa,
Zacznijmy od nowych i piękniejszych wierszy,
Słyszysz? To harmonia pożegnaniem łka:
Dwutysięczny .... dwutysięczny!

Ref.: Rodzisz się Dzieciątko, umierasz Dzieciątko,
Gasną dwa tysiące w te czarowna noc,
Która chowa księżyc i zapala słonko,
A pastuszek wierzy, że truchleje moc.

Ref.: Rodzisz się Dziecino ....

Catholic Christmas

2011-12-24T13:01:00.000-08:00

Загружено пользователем catholicpeter , дата: 03.01.2011

This is Canada's oldest Christmas Carol. It was written by a Jesuit missionary to the Huron people, Jean de Brebeuf, in 1643. This, of course, is the English version of the song, which varies from the original. The recording is from the CD 'A Noteworthy Christmas', and is performed by the Exultate Chamber Singers. This version eliminates the third verse; the full text follows:

'Twas in the moon of wintertime
When all the birds had fled
That mighty Gitchi Manitou
Sent angel choirs instead
Before their light the stars grew dim
And wondering hunters heard the hymn.

Jesus your King is born
Jesus is born
In excelsis gloria.

Within a lodge of broken bark
The tender babe was found
A ragged robe of rabbit skin
En-wrapped His beauty round
But as the hunter braves drew nigh
The angel song rang loud and high.

Jesus your King is born
Jesus is born
In excelsis gloria.

The earliest moon of wintertime
Is not so round and fair
As was the ring of glory
On the helpless Infant there
The chiefs from far before Him knelt
With gifts of fox and beaver pelt.

Jesus your King is born
Jesus is born
In excelsis gloria.

O children of the forest free
O seed of Manitou
The holy Child of earth and Heav'n
Is born today for you
Come kneel before the radiant Boy
Who brings you beauty, peace and joy.

Jesus your King is born
Jesus is born
In excelsis gloria
Catholic.net Christmas Songs Collection

Sing along!

by Catholic.net Staff Writer | Source: Catholic.net

Enjoy!

Magnificat

2011-12-22T08:43:00.000-08:00

FOUR WEEKS OF ADVENT (from You Tube)

2011-12-17T11:11:00.000-08:00

ХУАН ДЕ ЛА КРУС

2011-12-14T10:57:00.000-08:00

Его: Восхождение на гору Кармель - старый перевод.
2004 г. открылся сайт www.carmil.ru (Лариса Винарова, автор новых переводов).
Оп..: Святой Хуан де ла Крус. Восхождение на гору Кармель. М.: Общедоступный правосл. ун-т, основанный прот. Александром Менем, 2004. 318 с.
О нем: Омэнн, 1984;

Из "Библиологического словаря"
священника Александра Меня
(Мень закончил работу над текстом к 1985 г.; словарь оп. в трех томах фондом Меня (СПб., 2002))

К досье Меня ХУАН ДЕ ЛА КРУС (Juan dе la Сruz), И о а н н К р е с т а (де Йепес-и-Альварес), иером. (1542-91), испанский католич. мистик и поэт. Род. в обедневшей дворянской семье. Учился в ун-те Саламанки. В 1563 вступил в орден кармелитов. Рукоположен в 1567. В этом же году познакомился с Терезой Авильской и был вовлечен ею в дело реформы ордена. Борьба за преобразование кармелитских м-рей привела Х. де ла К. к тюремному заключению. В 1578 ему удалось бежать из темницы (с помощью Терезы). Последние годы жизни он провел в м-рях Гранады и Баэсы. В творчестве Х. де ла К. мистич. поэзия сочеталась с богосл. анализом в духе классич. схоластики. Гл. темой его поэм является стремление души к единению с Богом. В "Духовных Песнях", написанных в тюрьме, он создал *парафраз "Песни Песней", интерпретировав ее в мистич. плане: Невеста из Песн изображена как душа, взыскующая небесного Жениха (существует неопубликов. рус.пер.). Эту поэму, как и др. свои произведения, Х. де ла К. снабдил богосл. комментарием. Католич. церковь канонизировала Х. де ла К. (1726) и признала его учителем Церкви (1926).
u Из Духовных Песен, пер. с исп., "Вестник РХД", Париж, 1975, № 115; критич. изд. вышло в Бургосе (1929-31); произведения Х. де ла К. переведены почти на все европ. языки.
l А р с е н ь е в Н., Мистич. поэзия Х. де ла К., в его кн.: О жизни преизбыточествующей, Брюссель, 1966; *М е р е ж к о в с к и й Д., Испанские мистики, Брюссель, 1988; П л а в с к и й З.И., Испанская лит-ра, ИВЛ, М., 1985, т.3, с.349; B r u n o d e J e s u s - M a r i e, St. John of the Cross, N.Y., 1957; Р е l l e - D о u ё l J., Saint Jean de la Croix et la nuit mystique, Bourges, 1960; проч. иностр. библиогр. см. NСЕ, v.7; ODСС, р. 747.

Антонио Сикари - "Портреты Святых", т. 2, Милан, 1991г.

СВЯТОЙ ХУАН ДЕ ЛА КРУС

В 1542 году, за четыре года до смерти Лютера и за три года до начала Тридентского Собора, в Фонтиверосе, маленькой кастильской деревушке, родился Хуан де Йепес, жизнь и деятельность которого стала как бы живым ответом — не единственным, но, конечно, одним из наиболее глубоких и решительных, — которые Богу угодно было дать людям того смутного времени — второй половины XVI века. Его называли "мистическим Учителем", и он оставил нам самые возвышенные образцы мистической поэзии в испанской литературе.
Мы говорили о "глубоком" ответе, и действительно, читая жизнеописание этого святого и его произведения, трудно заметить, что Церковь его времени была охвачена кризисом протестантизма и кризисами другого рода; в его сочинениях нет никакого упоминания о том, что во Франции того времени шли жесточайшие религиозные войны, что европейцы огнем и мечом покоряли Новый Свет, что в Испании свирепствовала инквизиция; в них почти не отразились яростные споры на Соборе и после него о реформе духовенства и монастырей — все, что до слез волновало Терезу Авильскую, которая была старше него почти на тридцать лет и избрала его своим первым сподвижником в деле реформы старого Ордена кармелитов.
Хуан де Йепес, впоследствии принявший прозвище "де ла Крус" (Иоанн Креста), кажется, живет в другом мире: он нашел себя в повседневной жизни, особенно в жизни бедных людей (ему нравилось работать подмастерьем с каменщиками, которые строили и ремонтировали маленькие монастыри, где ему доводилось жить); он нашел себя в жизни своего монашеского ордена, в котором почти всегда занимал должность настоятеля и ответственного за воспитание; он нашел себя прежде всего в деле духовного руководства теми, кто обращался к нему, прося помочь им обратиться и любить Бога всем сердцем своим; однако он жил в ином мире, если говорить о тех важных событиях, одним из главных действующих лиц которых мы ожидали бы его увидеть.
Попробуем сразу же предложить некий ключ к его личности и ко всей его деятельности, исходя из Священного Писания (а это гораздо более существенная и ценная точка отсчета, чем то представляется на первый взгляд).
Каждый христианин знает, что в Библии рассказывается об истории спасения. Иными словами, об истории счастливой любви, движимый которой, Бог создал человека по образу Своему; истории милосердной любви, с которой Бог снизошел до Своего падшего творения, восстановив с ним завет (сначала с несколькими Своими друзьями: Авраамом, патриархами, Моисеем, а потом — со всем народом); об истории пришествия Самого Сына Божьего как Спасителя всего человечества, которое должно постепенно стать Его Невестой — Церковью, рожденной из воды, истекшей из ребра Иисуса, прободенного на Кресте, Церковью, предназначение которой — непрестанно утверждаться в супружеской любви к Иисусу.
Поэтому вся священная история проникнута символикой супружеской любви, более реальной, чем сама реальность, и поэтому в христианстве любовь мужчины и женщины становится Таинством, то есть действенным знамением, воплощенным символом иной, более великой любви.
Брачная любовь Христа к каждому творению — это реальность. Любая другая любовь — лишь намек, знамение.
Об этом говорит христианская вера: "Бог есть любовь, и кто пребывает в любви, пребывает в Боге и Бог в нем".
Что же мы находим в многочисленных библейских книгах? Историю взаимоотношений творений с Богом — историю, отмеченную всеми событиями человеческой жизни: рождением и смертью, удачами и неудачами, миром и войной, страданиями и радостями, грехами и искуплением, созиданием и разрушением, успехами и поражениями. В Библии есть все, и ее главные герои — самые разнообразные люди: цари и пророки, воители и мудрецы, богатые и бедные, святые и грешники, люди выдающиеся и самые обыкновенные.
Однако среди всех книг Священного Писания есть одна особенная, единственная в своем роде, которая подобна его сердцу: в ней — объяснение и животворный источник всех других книг, всех других событий — это Песнь Песней.
Но если взять и внимательно прочесть эту книгу, что мы в ней найдем? Длинное, прекраснейшее стихотворение о любви: это может быть правдивый рассказ о любви двух молодых людей, это может быть символическая поэма о бесконечной любви Ягве к избранному народу, это может быть пророчество о воплощении Сына Божьего, грядущего, чтобы принести нам в дар Самого Себя, Свое Тело в Евхаристии.
Как бы то ни было, Песнь Песней входит в нашу Библию и освещает ее всю: как Ветхий, так и Новый Завет, бросает на всю Библию свой свет, и в ее красоте находит свое разрешение любая трагедия.
Чего-то похожего — гораздо более "похожего", чем это кажется на первый взгляд, — Бог потребовал от Хуана де ла Крус в этот ключевой, поистине уникальный момент истории Церкви: Он потребовал от него продолжить и переосмыслить Песнь Песней. Однако для того, чтобы он по-новому прочитал Библию, Бог заставил его пережить эту поэму на своем весьма своеобразном жизненном опыте, который был историей любви, подражавшей любви Иисуса Распятого и ей сопричастной.
Сказав это, мы уже сказали все существенно-важное. Нам остается только перейти к рассказу о жизни Хуана де ла Крус. Обычно его биографы не уделяют достаточно внимания тому знамению, которое было заложено в самом рождении великого мистика.
Когда Данте задумал написать вечную, имеющую общечеловеческое значение поэму, он сделал мужественный выбор. Согласно обычаям того времени, он должен был бы писать эту поэму на латыни, которая в те времена считалась языком "вечным и нетленным". Однако он решил предпринять великое дело — рассказать все, что он знает о жизни, на народном языке, объясняя свой выбор таким образом:
"Мой дорогой родной язык был одним из элементов союза моих родителей, на нем говоривших; и как огонь раскаляет железо для кузнеца, который потом кует из него нож, так и родной язык был сопричастен моему рождению и является сопричиной моего бытия" (Пир 1, 13).
Нечто похожее мы должны сказать о языке любовной поэзии — тоже единственном в своем роде, — который станет языком скромного, смиренного, невзрачного монаха, достигшего крайней степени умерщвления плоти. Песнь Песней, которую Хуан де ла Крус продолжил во время Церкви, началась, таким образом, в его материнском доме.
"Материнском", потому что у его отца было отнято право дать дом своим детям.
Гонзало де Йепес, отец Хуана, был выходцем из знатной толедской семьи. Он занимался торговлей шелком, что в то время было делом очень прибыльным. Путешествуя по делам, он встретился с молодой красивой ткачихой Каталиной Альварез — она осталась сиротой и была очень бедна. Он влюбился в нее и женился на ней наперекор воле своих богатых родителей, лишивших его наследства. Так Гонзало тоже стал столь беден, что его молодой жене пришлось поселить его в своем смиренном доме и научить ремеслу.
Родилось трое детей: в доме царила удивительная любовь и покой, но бедность граничила с нищетой.
Вскоре после рождения Хуана его отец тяжело заболел, и за два года его болезни истощились последние сбережения семьи.
Когда Екатерина осталась вдовой с тремя детьми, ей было даже нечем кормить их. Пешком, ведя с собой двух малышей и неся на руках Хуана, побираясь, она пешком пришла в Толедо, чтобы просить богатую родню мужа о помощи, однако не получила ничего. Несчастная семья продолжала бедствовать, а впоследствии странствовала, стараясь перебираться в более крупные города, где было легче получить кое-какую помощь.
Франсиск — старший из детей Екатерины — уже вырос и начал помогать семье, второй ее сын Луис умер, не вынеся лишений, а Хуана послали в колледж для детей-сирот, где он начал учиться и одновременно прислуживал в больнице для сифилитиков в Медине дель Кампо.
В конце концов дела несчастного семейства пошли на лад, и оно сразу же стало помогать тем, кто был еще беднее: в дом взяли брошенного ребенка и ухаживали за ним до самой его смерти.
Наш рассказ поневоле краток и неполон, но мы должны хотя бы постараться ощутить ту необычайную атмосферу, которой дышал маленький Хуан: атмосферу, проникнутую любовью и страданием, внутренним богатством и внешней бедностью, однако не любовью, которая тяжело уживается со страданием и бедностью, но богатой любовью — любовью отца, принявшей нищету ради любви и, в свою очередь, обогатившейся бедностью и любовью матери, — и для их детей богатство и бедность, любовь и страдания навсегда останутся таинственно связанными.
И это справедливо не только для Хуана, но и для Франсиска, старшего брата, которого Хуан на протяжении всей своей жизни любил больше, "чем кого-либо на земле", и который также стал святым (хотя и менее известным) и умер в глубокой старости, в возрасте семидесяти семи лет, стяжав славу человека святой жизни и чудотворца.
В годы детства и юности Хуан уже обладал всеми человеческими и духовными задатками, которых было достаточно для исполнения того особого призвания, которое уготовал ему Бог.
Выдающийся литературный критик Дамазо Алонзо, комментируя стихи Хуана де ла Крус, задавал себе вопрос о том, мог ли бы он обладать таким образным языком и такой тонкой восприимчивостью, если бы в своей юности хотя бы несколько раз не был сражен "парой прекрасных девичьих глаз". Здесь перед нами попытка усмотреть в его мистической экзальтации отклик земных переживаний. Но, быть может, критик забыл о том, что в истории Хуана де ла Крус очарование влюбленных глаз, требующих ответной любви, было именно историей рождения его собственной семьи — что-то из Песни Песней повторилось в его юности и стало частью его "родного языка".
Когда Хуану исполнилось 21 год, весь опыт любви, бедности и мудрости, который он впитал, воплотился для него в призвании стать монахом-кармелитом: сосредоточиться на созерцании Бога, на молитве и умерщвлении плоти, устремив взгляд на Деву Марию Кармельскую — нежнейший образец материнской любви — через которую дается всяческая благодать.
В воспитании, полученном им в монастыре, наибольшее влияние на всю его жизнь, несомненно, имело указание из классического руководства ордена по духовной жизни, в котором говорится: "Если ты хочешь укрыться в любви и достичь цели твоего пути, чтобы пить из источника созерцания..., ты должен избегать не только того, что запрещено, но и всего того, что мешает тебе любить еще горячее".
Итак, для Хуана наступили годы монашества, изучения философии и богословия в знаменитом Саламанкском университете. Учение было ему в радость, он был одарен острым умом и твердой логикой, а молитва и аскеза помогали ему совершенствоваться в душевной и физической жизни (он избрал для себя маленькую, темную келью только потому, что из ее единственного окна был виден клирос, и проводил там долгие часы, углубившись в созерцание дарохранительницы).
Однако чрезмерно суетную университетскую жизнь трудно было совместить с мистическим опытом любви и креста, которым по воле Божьей было отмечено рождение Хуана и от которого он отныне не мог отказаться.
Незадолго до принятия рукоположения он пришел было к решению, что его призвание скорее в полном затворничестве и созерцании, и собирался сменить орден, но именно тогда он встретился с Терезой Авильской. Шел 1567 год.
Монахиня-кармелитка, одаренная необычайным обаянием, была на тридцать лет старше него. За ее плечами были долгие, мучительные поиски призвания. Но ее душа успокоилась с тех пор, как несколько лет назад она начала реформировать женские кармелитские монастыри, стремясь превратить их в маленький "рай на земле", где живет "сообщество добрых", то есть людей, которые помогают друг другу уже на этой земле "узреть Бога" чистыми очами веры, благодаря огню взаимной любви, восходящей к самому сердцу Божьему. Стремясь сделать их монастырями, которые взяли бы на себя обязанность быть и оставаться "в сердце Церкви и мира", монастырями, где молятся, где страдают, где борются, где любят за всех и вместо всех.
Тереза хотела, чтобы ее реформа охватила и мужскую ветвь ордена, более того, она считала, что это дело более важное, чем реформа женской ветви, потому что мужчины могут связать воедино созерцание (растворение личности в любви и кресте) и миссию, готовность по воле Христовой отправиться туда, где Церковь наиболее нуждается в помощи и поддержке.
Хуан согласился стать ее сподвижником и разделить ее судьбу: он возвратился в Саламанку, чтобы окончить учебу и рукоположиться в священники, а Тереза тем временем стала искать маленький монастырь для первых реформированных кармелитов.
Это она собственноручно раскроила и сшила для Хуана де ла Крус бедную монашескую одежду из грубой шерсти.
Новая жизнь началась в Дурвеле. Это было такое затерянное селение, что Терезе в первый раз пришлось потратить целый день на его поиски.
Под монастырь приспособили старую постройку: на чердаке, где можно было стоять, только пригнув голову, устроили хор, в прихожей устроили капеллу, в углах хоров — две кельи, такие низкие, что голова касалась потолка. Маленькая кухня, разделенная пополам, служила одновременно и трапезной. Повсюду на стенах висели деревянные кресты и бумажные картинки.
Отец Хуан установил на площадке перед монастырем большой крест, который был издалека виден каждому, кто направлялся к ним. В новом монастыре "отшельники" вели необычайно суровую жизнь, но вся она была проникнута глубокой, сокровенной нежностью, питавшейся долгими молитвами, столь сосредоточенными, что иногда монахи даже не замечали, что молятся; из монастыря они отправлялись проповедовать крестьянам из соседних сел, лишенным всякого духовного окормления, и исповедовать их.
Когда Тереза впервые приехала навестить их, она была глубоко тронута и, по ее словам, маленький монастырь показался ей "преддверием Вифлеема".
Хуан — на сей раз по своему свободному выбору — вновь воссоздал вокруг себя атмосферу своего детства, где любовь сочеталась со свободно избранным страданием и бедностью. И его монашеская жизнь так гармонировала с его детством, что на некоторое время Хуан позвал своих родных жить вместе с ними: пока братья проповедовали, его мать Каталина готовила для общины скромную еду, брат Франсиск убирал комнаты и постели, а жена брата Анна стирала белье.
Так родился Кармель, который задумала и пожелала создать св. Тереза, и опыт жизни монашеской общины был для братьев столь богатым и глубоким, что они навсегда сохранили верность избранному пути.
Мы не можем сейчас останавливаться на всех перипетиях этой истории, которая вскоре стала сложной и трагичной (в те времена монахи, которые хотели преобразований, часто сталкивались с неудовольствием и сопротивлением тех, кто считал, что никакой реформы не нужно, как это часто происходит в Церкви; а братья-реформаторы столь же часто не проявляли достаточного терпения). Обратимся к сути нашей истории.
Близился конец 1577 года. Уже почти пять лет Хуан де ла Крус жил в Авиле. Св. Тереза, которую против ее воли назначили настоятельницей большого женского кармелитского не-реформированного монастыря (того самого монастыря, из которого она в свое время удалилась), призвала к себе Хуана де ла Крус, чтобы сделать его своим помощником в деле духовного перевоспитания. Они работали вместе, и беспокойный монастырь, где жило более 130 сестер, постепенно становился тем, чем он должен был быть: обителью молитвы и любви. Но, в силу присутствия двух великих реформаторов, он стал и местом, где зрело недовольство людей, считавших их неуемными и непослушными авантюристами.
В то время иерархия церковных властей была неустоявшейся и противоречивой: был нунций, действовавший от имени Папы, но был и представитель генерала ордена, власть которого точно так же признавалась Святейшим Престолом, были, далее, советники и представители короля Филиппа II, которые также действовали согласно римским обычаям и полномочиям, полученным от Рима. В какой-то момент было уже невозможно разобраться, кто должен повелевать, а кто — повиноваться, и каким образом это делать.
Как бы то ни было, представитель генерала ордена, которому слишком поспешно повиновались нетерпеливые подчиненные, дал приказ схватить Хуана де ла Крус и бросить его в тюрьму.
В те времена жизнь Церкви была организована так же, как жизнь королевства, и в монастырях тоже была келья-темница для непокорных братьев.
Однако с Хуаном его братья поступили с необычной жестокостью: связав его и подвергнув всяческим унижениям, как Христа, взятого под стражу, его привезли в Толедо, где на берегах Тахо высился большой монастырь. Его бросили в маленький закуток, выдолбленный в стене, который иногда служил отхожей ямой и куда почти не проникал свет солнца, лишь через узкую щель шириной в три пальца видно было соседнее помещение, и только в полдень Хуану удавалось читать свой бревиарий — единственную вещь, которую ему оставили.
Там он провел почти девять месяцев на хлебе и воде (иногда ему давали сардину или пол-сардины), в одной одежде, которая гнила у него на теле и которую он даже не мог постирать. Каждую пятницу его били в главной трапезной бичом по плечам так сильно, что шрамы от ударов не затянулись даже много лет спустя. Затем его осыпали упреками: ему говорили, что он борется за реформу только потому, что стремится к власти и хочет, чтобы его почитали за святого. Его мучали вши и сжигала лихорадка.
Св. Тереза, которая знала о происходящем, написала королю Филиппу II страшные слова:
"Обутые (то есть нереформированные кармелиты), кажется, не боятся ни закона, ни Бога.
Меня гнетет мысль о том, что наши отцы в руках этих людей... Я предпочла бы, чтобы они были среди мавров, которые, быть может, были бы милосерднее к ним...".
Но вот случилось чудо: открылось глубоко личное призвание Хуана де ла Крус. Бог доверил ему в современной ему Церкви живой комментарий к Песни Песней.
В жуткой тьме, окутывавшей его, в глубокой ночи заточенья из сердца Хуана де ла Крус рождаются горячие, полные света стихи о любви. В них используются библейские образы, но по стилю и форме они принадлежат поэзии того времени.
Он сочиняет их в уме и создает необычайно богатый мир образов, символов, чувств: мир, где красота предстает как крик души, ищущей Христа, как Невеста ищет своего Жениха, и становится непобедимым влечением к Богу, во Христе ищущему Свое творение.
Ночь — страшная тьма в заточенье, стремящаяся поглотить саму душу бедного, изможденного и преследуемого монаха (ему сообщали ложные известия, чтобы убедить его в том, что все потеряно и что начатое им дело погибло) — стала неизбежным условием того, чтобы двинуться в путь к миру откровения Божьего, оставив за своей спиной все, что могло отвлечь от этого великого предприятия.
Это "великое одиночество всего сущего", глубокое молчание, в котором слышно, как текут самые источники воды жизни, нисходящей от Бога к нам, и это течение является реальностью — "даже если вокруг — ночь". Во тьме, "даже если вокруг — ночь", человек все равно знает, что жажда воды и земли утоляется, что прозрачная вода никогда не замутится и что она в конце концов утолит жажду всякого творения, даже "если сейчас ночь".
Согласно Хуану де ла Крус, именно образы ночи-света-утоления голода в их взаимосвязи открываются нам в двух великих тайнах: тайне Троицы, всеобъемлющего потока жизни, и таинстве Евхаристии.
Стоит ночь: ночь, когда все спят, а узник пытается бежать, рискуя разбиться (как сам Хуан чуть не разбился, упав из окна на каменистые берега Тахо); ночь, когда "никто не видит тебя" и сам ты никого не видишь, но в сердце горит путеводный огонь, просвещающий тебя лучше, чем "солнечный свет в полдень".
В течение этих страшных месяцев во мраке своей темницы Хуан начинает, таким образом, свой путь в библейском мире Откровения Божьего, как будто Бог перенес его туда силой благодати и сделал одним из главных героев Библии.
Подобно псалмопевцу, он чувствует себя изгнанником, сидящим на реках Вавилонских, где все требуют от него песен веселья, петь которых он больше не может.
"На реках, которые я созерцал в Вавилоне, я сидел и плакал, и орошал слезами землю, вспоминая о тебе, Сион, родина моя, которую я так любил".
Хуан,скорбящий в изгнании,также вспоминает свою родину, но в ветхозаветных стихах для него звучит весть о воскресении Христовом:
"И я был уязвлен любовью, поразившей мое сердце. Я попросил любовь убить меня, если так глубоки ее раны. Я приказал огню охватить меня, зная, как он жжет. В себе самом я умирал, и только в Тебе обретал дыхание. Снова и снова я из-за Тебя умирал, и из-за Тебя воскресал. Достаточно было воззвать к Тебе, чтобы утратить и обрести жизнь".
Несчастный заключенный, призванный узреть светоносное откровение, сочиняет и романсы, в которых несколько монотонная рифмовка служит свидетельством того, как трудно было памяти нанизывать один стих за другим, чтобы не забыть их. В форму романса Хуан облекает начало Евангелия от святого Иоанна: "В начале было Слово", представив его в виде исполненного любви диалога между Богом Отцом и Сыном, и рассказ Евангелий о рождестве Иисуса.
Вся евангельская история предстает как брачное празднество, устроенное Отцом, который дарует Сыну Свое творение, и как брачный дар Сына, отдающего Свое тело в жертву, чтобы искупить его и вернуть Отцу. В центре этого празднества — Мария (об этом — последние слова романсов): Мария, с изумлением взирающая на нечто чудесное и до сих пор небывалое: Бог, ставший ребенком, плачет человеческими слезами, а человек испытывает в душе своей радость Божью.
Но лучшее из стихотворений Хуана — это знаменитая Духовная песнь, которую он сам не боялся сравнивать с Песнью Соломоновой, признаваясь, что он написал ее, вдохновленный Духом Святым, и сам не мог бы истолковать ее, настолько ее строки богаты "преизбыточествующей мистической премудростью": "Кто может описать то, что Он дает почувствовать влюбленным душам, в которых Он пребывает? И кто сможет выразить словами то, что Он дает им ощутить? И те желания, которые Он влагает? Конечно, никто не может сделать этого, даже сам человек, с которым все это происходит".
Хуан, по его собственным словам, стал одним из тех людей, которые "от преизбыточествующего Духа раздают сокровенные тайны". Даже на психологическом уровне трудно объяснить, как может заключенный в темницу человек, доведенный до последней степени физического истощения, найти в себе источник такой чистой, ясной, пламенной, исполненной жизни поэзии, столь богатой цветами, звуками, воспоминаниями, желаниями, страданиями, нетерпеливыми устремлениями. Вот лишь несколько строк:
—"Все разглагольствуют, рассказывая о великих Твоих благодатных дарах, и все сильнее уязвляют меня, оставляя мне, угасшей, что-то, о чем они бормочут...".
—"Охрустально-чистыйисточник,еслибывтвоих серебристых бликах мне вдруг увидеть желанные глаза, образ которых глубоко запечатлен в моей душе!".
— "Любимый мой подобен холмам, безлюдным долинам, заросшим густым лесом,пустынным полянам, журчащим источникам, нежнейшему шелесту ветерка... Отдохнувшей ночи, когда она обращается к свету зари, приглушенной музыке, звучащей в пустыне, трапезе, укрепляющей и пробуждающей любовь".
—"Если меня больше не будет слышно, если меня нельзя будет ни увидеть, ни отыскать, скажите, что я заблудилась, что я влюбилась и, блуждая, пожелала погубить себя и была завоевана".
Это песнь влюбленной души, буквально продолжающая и подхватывающая — в новозаветных и церковных образах — Песнь Песней, а также содержащая отзвуки многочисленных комментариев, которые Отцы Церкви посвятили этой блистательной и таинственной книге.
Когда через девять месяцев в канун праздника Вознесения Хуану де ла Крус ночью удалось бежать из темницы, рискуя разбиться на каменистых берегах Тахо, он нашел приют в кармелитском женском монастыре в Толедо (вспомним, что в созерцательных монастырях Церковь хранит живой, достопоклоняемый образ Невесты Христовой), а потом — в монастыре Беаса.
Когда он вошел в приемную, монахини были поражены его видом. Они говорили: "Он был похож на мертвого — кожа да кости, и был так изможден, что почти не мог говорить, был истощен и бледен, как мертвец. Несколько дней он провел, замкнувшись в себе, и говорил на удивление мало".
Чтобы ободрить его и нарушить гнетущее молчание, настоятельница (которой впоследствии Хуан посвятил комментарий на свою Духовную песнь) приказала двум молодым послушницам спеть несколько строф из духовных песнопений.
Это был грустный напев, сочиненный одним отшельником. В нем были слова: "Тот, кто не испытал скорби в этой юдоли слезной, никогда не вкушал блага и никогда не вкушал любви, ибо скорбь — облачение влюбленных".
И вот что рассказывают о происшедшем две молодые монахини:
"Скорбь его была столь велика, что из глаз его полились обильные слезы и заструились по его лицу... Одной рукой он оперся на решетку, а другой делал знак прекратить пение".
Но больше всего поразило их то, почему плакал Хуан. Он сказал им, что "скорбит о том, что Бог посылает ему мало страданий для того, чтобы он смог поистине вкусить любовь Божью".
Много лет спустя, когда та же настоятельница напомнила ему о времени, проведенном в темнице, Хуан, тихо покачав головой, сказал ей: "Анна, дочь моя, ни один из тех благодатных даров, которые Бог послал мне там, нельзя оплатить всего лишь тюремным заключением ("carcelilla"), пусть даже многолетним".
И это "всего лишь" означает, что маленькая, удушливая темница в его сознании и воспоминании стала чем-то мелким и незначительным по сравнению с чудом, там происшедшим!
У нас нет возможности подробно рассказать о всех событиях, отметивших жизненный путь Хуана де ла Крус.
После толедской тюрьмы ему оставалось жить всего четырнадцать лет, и в течение всего этого времени он был настоятелем многочисленных монастырей и пользовался всеобщей любовью и уважением, хотя его всегда держали на втором плане. Его духовного руководства искали главным образом те, кто просил его направить их путь к Богу.
Все, кто его любил, свидетельствуют о том, что нам кажется почти невозможным: с одной стороны, Хуан нес бремя Креста во всей его тяжести (Креста как аскезы, умерщвления, строгого соблюдения правил, суровой требовательности к себе и к другим), с другой стороны, в его присутствии живо и явственно ощущалась атмосфера воскресения — нежности, мягкости, понимания, способности сделать привлекательным и желанным даже самый тяжкий и горький путь.
"Влюбленная душа, — писал Хуан, — это душа нежная, мягкая, смиренная и терпеливая".
В этом — таинственная связь ничтожного творения с Творцом мироздания, но в исследованиях, посвященных жизненному опыту и произведениям этого святого, обращалось недостаточно внимания и не было достаточно хорошо понято то, что речь идет не о его "системе", но о его глубоком мистическом опыте переживания пасхальной тайны: тайны Голгофы(темницы),изкоторойвоскреслоСловокак вдохновенная, животворная поэзия.
Хуан учит всех, что смерть может также означать жизнь, тогда как иногда жизнью называют то, что на самом деле есть смерть.
Хуан де ла Крус знаменит тем, что достиг одновременно двух высот, внешне друг другу противоположных: высшей красоты в своих поэтических произведениях и высшей аскетической суровости в комментариях к своей собственной поэзии. Однако это внешнее противоречие можно понять и правильно истолковать, только размышляя о том, как два этих мира слились сначала в его детстве, а потом — в начале и расцвете его зрелости.
Между тем Хуан по-прежнему привлекал к себе души, желавшие вкусить и пережить его мистический опыт — опыт восприятия Церкви как Невесты Христовой.
Монастыри, основанные Терезой и живущие ее духом и согласно ее воле, естественно, стремились видеть Хуана де ла Крус своим наставником. И именно ради них он согласился, если можно так выразиться, явить необычайный и удивительный мистический опыт, из которого родилось его духовное наставничество.
Поскольку об этом просили его самые дорогие ему люди, весь остаток жизни он посвятил попыткам объяснить, прокомментировать свое поэтическое слово, используя все свои знания, в том числе богословские, предприняв все возможные попытки дать богословский, философский, психологический анализ своих стихов (а Хуан был одарен необычайным логическим умом), пытаясь объяснить невыразимое.
Так он согласился — из любви к Невесте Христовой — обеднить свою собственную нетленную поэзию, сведя ее к идеям, принципам и умозаключениям.
Мы говорим "обеднить" потому, что речь идет о попытках умалить библейскую и поэтическую силу его слова, вдохновленного Святым Духом, хотя с точки зрения культурно-исторической его трактаты, конечно, представляют интерес, ибо отмечены талантом и интеллектуальной мощью.
Так Хуан сочинил свои знаменитые аскетические трактаты.
Продолжая комментировать проникнутую светом поэзии Духовную песнь, сочиненную в тюрьме, он парадоксальным образом, будучи на свободе, сочинил новое стихотворение, в котором возвращался к страшному и пленительному переживанию — к воспоминанию о Ночи, когда нужно было предпринять опасный побег в поисках Любви. Это новое поэтическое произведение также комментируется, почти одновременно с первым, в двух известных трактатах: Восхождение на гору Кармель и Темная ночь, представляющих собой две части одного произведения.
Так комментарии уже при своем рождении переплетаются друг с другом, и невозможно ни разделить их, ни отдать какому-либо из них бесспорное предпочтение: смерть и воскресение чередуются в определенном ритме, но душа, входящая в пасхальную тайну, должна уподобиться одновременно Христу живому, распятому и воскресшему, и то, что Он от нее требует и в ней запечатлевает, находит свое постепенное выражение и объяснение лишь в Любви.
Так даже стиль трактатов, написанных Хуаном де ла Крус, исполненных странной, труднопостижимой гармонией, свидетельствует о том, что в них человек соприкасается с невыразимой тайной.
Для Хуана де ла Крус это было довольно мучительной работой. Насколько это было возможно, он развивает свои идеи, хотя ему никогда не удавалось проникнуть в глубь своей собственной поэзии, своих собственных образов и прозрений. Он заключает свои идеи в рамки жестких схем, хотя ему так и не удается дать их исчерпывающее и внятное изложение. Он "объясняет", пытаясь ввести четкие разграничения, проследить все ходы мысли и в конце концов запутываясь в них. Иногда он вдается в слишком подробные объяснения и пространные отступления, иногда они слишком кратки. Он комментирует поэзию в прозаических сочинениях, замечая, что железная логика прозы заставляет его даже изменить порядок, согласно которому изначально излилась поэзия. Он многократно переписывает комментарии, не удовлетворяясь ими, и в конце концов их внезапно обрывает.
Даже его большой последний трактат, трактат о поэзии под названием "Живое пламя Любви" — также переделанный дважды — в первой редакции внезапно обрывается на том месте, где Хуан пытается прокомментировать прекрасную строку из своего стихотворения, когда душа говорит Святому Духу: "Как нежно Ты влечешь меня к Себе!". И комментарий обрывается . почти неожиданно:
"... Святой Дух исполняет душу добротой и славой, увлекая ее таким образом к Себе, погружая ее в глубины Божьи более, чем можно описать и почувствовать. Посему на этом я кончаю".
Во второй редакции ему пришлось смягчить и исправить конец: "Увлекая ее к Себе более, чем можно выразить или почувствовать, погружая ее в глубины Бога, Которому честь и слава. Аминь".
Необходимо уточнить: богословский комментарий Хуана де ла Крус к его собственным поэтическим произведениям отмечен необычайной глубиной и блеском, однако прав фон Бальтазар, писавший: "Все прекрасно и истинно, но как безнадежно хромает толкование, не поспевая за видением! (...) Хуан совершенно прав, когда он говорит о своих вероучительных сочинениях как неясном комментарии к своей поэзии, уступающем ей".
Быть может, здесь уместны слова, сказанные самим Хуаном де ла Крус о небесном Отце, Который, произнеся Свое Слово, не хотел бы, чтобы Его продолжали спрашивать дальше:
"Если в Слове Моем, то есть в Моем Сыне, Я сказал тебе всю истину, и если у Меня нет для тебя другого откровения, как Я могу отвечать тебе или явить что-нибудь другое? Устреми взгляд на Него единого: в Нем Я сказал и открыл тебе все, и в Нем ты обретешь даже больше того, о чем просишь и чего желаешь" (2S 22,5).
Святой Дух вновь вдохнул в Хуана де ла Крус богооткровенное слово Песни Песней, вложив отзвук его в его сердце и его стихи. И, проводя справедливую аналогию, Хуан чувствует, что, произнеся слова Любви, не нужно ни спрашивать, ни добавлять уже ничего.
Мы могли бы подумать, что здесь человек уже достиг вершины своего духовного опыта, но Библия учит нас, что ни один человек, пока он жив, не может сказать, что он до конца постиг тайну Креста и Воскресения: "Я восполняю в своей плоти, — говорил св. Павел, — недостаток скорбей Христовых".
Таким образом, как в начале своей жизни и в расцвете ее, так и к концу своих дней Хуан де ла Крус вновь оказался перед той тайной смерти и воскресения, которой он себя посвятил.
В силу злонамеренного непонимания некоторые из его собратьев — на этот раз не братья, отвергавшие реформу, но его собственные "босые" собратья, которых он воспитал, которых любил, как своих детей, которыми гордился, называя их "лучшими людьми Церкви", восстали против него.
Многие сплотились вокруг него, защищая его, но немногие, которым он был ненавистен, обладали властью и кое-кто из них попытался даже расстричь его и изгнать из Ордена.
Но в те тягостные дни никому не удалось услышать от Хуана ни слова обличения или самозащиты. Только раз братья услышали, как он тихо прочел стих из псалма: "Братья матери моей боролись против меня".
Когда Хуана лишили всех постов, он стал вести спокойную повседневную жизнь, как всегда, радостно и смиренно работая. В одном из писем, написанных в те дни, он говорит:
"Сегодня утром мы собирали турецкий горох. Через несколько дней мы его обмолотим. Хорошо брать в руки эти мертвые творения, лучше, чем быть орудием в руках живых творений" (П. 25).
Это единственные слова, сказанные им о страшной несправедливости, жертвой которой он стал: на него клеветали самым оскорбительным образом, запугивали монахинь, заставляя их обвинить его в безнравственном поведении.
Но речь идет не о философской апатии и не о высокомерном презрении: он жестоко страдал, но никого не обвинял и не защищался.
Однажды один из братьев, очень к нему привязанный, со слезами на глазах сказал ему: "Отец мой, каким преследованиям подвергает вас отец Диего Евангелист!". Казалось бы, тут-то и можно было бы отвести душу, но тогда Хуану пришлось бы сказать горькие слова о том, кто для него был старшим по ордену. Он посмотрел на своего молодого собрата, которого столько раз учил послушанию в вере, и сказал ему: "Твои слова причинили мне гораздо более сильную боль, чем все преследования!".
Одной монахине, которая также писала ему о происходящем, он советовал: "Не думайте ни о чем, кроме того, что все предуготовано Богом. И несите любовь туда, где нет любви, и вам ответят любовью".
Когда все шло хорошо, в одном своем небольшом сочинении под названием Предостережения Хуан де ла Крус учил: "Относись к своему настоятелю с не меньшим благоговением, чем к Богу, ибо Сам Бог поставил его на это место!".
К тому времени прошло уже несколько лет с тех пор, как Хуан де ла Крус написал свое последнее произведение, Живое пламя Любви, которое он редактировал в последние месяцы своей жизни.
Любовь, связывающая Бога с Его творением и творение — с Богом, представляется уже не как путь к цели, не как страстное стремление, но как безраздельное, пламенное обладание: Сам Святой Дух соединяется с душой и горит в ней до тех пор, пока оба они не сольются в единое пламя.
И это отнюдь не праздное состояние, но "торжество Духа Святого", справляемое "в самой глубине души", преисполняющейся всевозможной радостью, трепетом, горением, блеском, прославлением.
Это самое страстное любовное объятие, которое только возможно на земле, охватывающее все сущее: Бог, если можно так сказать, пробуждается в душе, и весь сотворенный мир пробуждается в ней: лишь тончайший покров отделяет творение от вечной жизни — покров, который вот-вот разорвется.
Подобно пасхальной тайне, для нас остается загадкой, как в сердце Хуана сочетались самые возвышенные и радостные мистические переживания с унизительным житейским опытом предательства, поругания, физического и нравственного страдания.
В 49 лет Хуан тяжело заболел: на подъеме ноги у него открылась неизлечимая опухоль. Ему предложили выбрать монастырь, где за ним бы ухаживали, и он выбрал единственный монастырь, где настоятель был настроен по отношению к нему крайне недоброжелательно: он выделил ему самую бедную и узкую келью, не заботился о доставке ему необходимых лекарств, не раз попрекал его жалкими затратами на лечение и не разрешал друзьям посещать его.
Болезнь распространялась по всему телу, покрывшемуся язвами. Врачу, который лечил Хуана, выскребывая живую кость, казалось, что невозможно страдать так сильно и так смиренно.
Хуан принял страдание безраздельно: то, что он достиг такого глубокого единения с Богом, то, что он был "преображен любовью", никак не могло и не должно было умалить его подражания страстям Христа Распятого.
И он настолько "вошел в образ", что когда ему лечили рану на ноге, глядя на нее, растрогался, потому что ему казалось, что он видит пронзенную ногу Христа.
Но смерть приближалась: настала пятница 13 декабря 1591 года. Хуан был убежден, что он умрет на заре в субботу, в день, посвященный Пресвятой Деве Кармельской.
Накануне вечером он примирился со своим настоятелем: с непосредственностью, которую нам даже трудно себе представить, он попросил позвать его и сказал ему: "Отец мой, я умоляю Ваше Преподобие Христа ради дать мне облачение Пресвятой Девы, которое я носил, так как я беден и нищ и меня не в чем будет похоронить".
Потрясенный настоятель благословил его и вышел из кельи. Потом видели, как он плакал, "как будто проснулся от летаргического, смертного сна".
К вечеру Хуан попросил принести ему Евхаристию, шепча слова, исполненные нежности, а .когда святое причастие уносили, сказал: "Господи, отныне я не увижу Тебя телесными очами".
Ночь приближалась, и Хуан уверял, что он "пойдет петь утреню на небо".
Около половины двенадцатого монастырская братия собралась у его изголовья, и Хуан попросил прочитать Deprofundis: он начал читать псалом, а монахи отвечали ему стихом на стих. Потом стали читать покаянные псалмы.
Приехал к Хуану и провинциал, старый отец Антонио — ему был 81 год, — вместе с которым он положил начало Дурвелю. Отец Антонио подумал, что напоминание о всех трудах Хуана для реформы ордена принесет ему облегчение. "Отец мой, — ответил ему Хуан, — сейчас не время говорить об этом; только ради заслуг Крови Господа нашего Иисуса Христа я надеюсь на спасение".
Начали читать молитвы об умирающих, Хуан прервал их, сказав: "Мне это не нужно, отец мой, прочтите что-нибудь из Песни Песней". И пока стихи из этой поэмы о любви звучали в келье умирающего, Хуан, как зачарованный, вздыхал: "Какие драгоценные жемчужины!".
В полночь зазвонили колокола к утрене, и как только умирающий услыхал их, он радостно воскликнул: "Благодарение Богу, я пойду воспевать Ему хвалу на небесах!".
Потом он пристально посмотрел на присутствующих, как бы прощаясь с ними, поцеловал распятие и сказал по-латински: "Господи, в руки Твои предаю дух мой".
Так он умер, и присутствовавшие при его кончине рассказывали, что нежный свет и сильное благоухание наполнили келью.
И это не было обманчивым впечатлением, потому что уже четырнадцатью годами раньше, когда он томился в толедской тюрьме, его темница была наполнена светом, благоуханием, чудесными образами: всем, что нужно, чтобы писать стихи о любви.
Так Хуан де ла Крус исполнил свою миссию.
По особой милости Божьей, Хуан как никто другой в истории Церкви отдал все свое существование, свой жизненный опыт, свою плоть Слову Божьему, чтобы оно вновь прозвучало как Слово Любви, в том числе и в стихах.
И плоть стала Словом, отвечая любовью Слову, ставшему плотью.
В заключение перечитаем одну из прекраснейших страниц, написанных Хуаном де ла Крус, — страницу, которой он заканчивает Молитву влюбленной души:
"Почему ты так долго медлишь, хотя можешь мгновенно возлюбить Бога в сердце твоем? Мои небеса и моя земля. Мои люди. Мои праведники и мои грешники. Мои ангелы и моя Матерь Божья. Все сущее мое. Сам Бог — мой и ради меня, потому что Христос — мой и весь Он — ради меня.
Чего же ты просишь и чего ищешь, душа моя? Все это твое, и все ради тебя.
Не останавливайся на маловажном и не довольствуйся крохами, падающими со стола Отца твоего. Выйди вон и гордись славой твоей! Спрячься в нее и наслаждайся ею, и ты получишь то, чего просит сердце твое".
С сайта
http://krotov.info/spravki/persons/16person/1542huan.html

2011-12-10T06:00:00.001-08:00

An attack of wonder
Michael Paul Gallagher SJ

Long before he became a Catholic in 1922, G.K. Chesterton was well known as a debater and defender of the possibility of Christian faith. Using paradox and comedy, he mixed journalism and philosophy, poetry and short stories, often with the hope of waking people up from their lazy assumptions about reality. Michael Paul Gallagher SJ offers an imaginary monologue in the voice of Chesterton that adapts his phrases and ideas, and tries to capture aspects of his vision which can help us revive our language of religious wonder for Advent.
download
this article
in PDF
format


You can be sitting quietly in a chair and suffer an attack of wonder, simply because you are alive. One moment everything seems boringly ordinary and the next it is suddenly and rapturously extraordinary. One moment you are sitting there with your daily but undramatic nihilism, where nothing seems very special, and the next a chink in your armour lets in a flood of novelty. You break out of the tiny theatre in which your own familiar plot is being played. This is the blessing of the sunrise of wonder. Indeed my main worry about people is that they might stay prisoners, stuck within all that seeming boredom. I wonder about their not wondering enough. You don’t have to be some special Alice to discover wonderland. You are in it all the time. It only needs ordinary imagination to see it.

So the first fruit of an attack of wonder is the birth of gratitude, even of humility. All the saints in their different ways lived a bottomless abyss of thanks. And then they made their lives into divine poetry, a poetry that opens to an infinite ocean. I exist, I am alive, what a shock, but more so, what a gift. I am given to myself. Life is given to me. Obviously I did not create myself. In the darkest time of my life, as a young art student, I plunged deeper and deeper into spiritual suicide by imagining that I had to construct my own life alone. I was tempted to think that there was nothing but thought. I lived with logical completeness and spiritual contraction, thinking that there was nothing but me and my thoughts. There was no foundation but me. And this terrifying flight from common sense led my young self, as it has led many before and since, to a nightmare of self without any God.

But let us not rush into God. God is used to waiting and it is good for us to wait too, to rest first in the awakening of wonder and its fruits. So here are some of my beatitudes. Blessed are those who expect little for they shall be gloriously surprised. Blessed are those stuck in the mists of pessimism, because they might receive a revelation of joy. Blessed are those who learn lightness of heart because they will find a waterfall of unmerited freedom. Blessed are those who get in touch again with childhood, because the world will become miraculous for them. The opposite of all these graces is a life that remains dry, pragmatic and negative. But fear not, we are made for a bigger story.

Yes, the attack of wonder is only the beginning of a huge adventure. The strangeness of romance hits you in the midst of the predictable daily world. When that surprise strikes you, you begin to see as if for the first time things that you have known all along, including yourself and your paths of possibility. You remember what you had forgotten. You realise there has to be more than this. You awaken to a refreshed future, to calls and promises, and not just for little you, but for this whole world.

With my fit of wonder I become more self-embracing with a kind of awe. Because like Hopkins: ‘What I do is me, for that I came’. That sense of uniqueness will open another door, to my non-aloneness and my finiteness. I was a painter and all my life I loved frames and limits, because it is here in the smallness that we learn to enjoy the hugeness. Happiness explodes not from anything in particular but from glimpsing everything in particular. Perhaps astonishment is our most ancient instinct. We are astonished at the world and yet at home in it and we need to choose to nourish the vision, to live from that glimpse of glory.

What starts as wonder or poetry gives birth to gratitude in quest for a giver, and that in turn carries us towards a love-story, a divine love-story. All the higher optimists travel this road. They fall in love with the universe and then look for a deeper source of it all. If there is a story, there must be a story-teller. And so they are propelled towards God as the origin and companion of their joy. Such a view of the universe is the most practical thing a person can have.

Of course we do terrible things to God. Woe unto those who keep a God like they keep a special hat: they don’t believe in God but only in A God. Unless God can be experienced as joy, lasting joy in spite of all shadows, our God is too small. The only credible God invades our imagination with amazement, not always intense but like a quiet background music of existence, an ultimate harmony that you can trust. You walk along the roads of your life thinking that you might meet God at any turn of the path. God’s radiance is not just around the corner but in everything now. You need to ask for a certain receptiveness to see like a child again. Indeed romance is deeper than so-called reality.

All of this is ordinary ecstasy. Not something special in a sense that only a privileged few belong to the club. This club is existence. It belongs to all of us. The ordinary is splendid when you wake up from your dullness and discover a mysticism that has kept us sane from the beginning of the world. But it is not just a gift for you alone. We are here to make a difference. We need simply faith, hope and love to rescue us. And thank God they are not our doing. They release us from our doings into the doings of God. They flourish where human resources fail, as in earthquake or eclipse. Faith is faith because it is able to survive our moods. With such a gift we need not run from the cry of history around us, but see that pained world as worth transforming, with God’s help and for God’s glory.

Of course the explosive reality at the core of Christianity is that God did not leave us alone to face this call. You need not rely on an inner light when there is such an outer light. The coming of Christ, when you let it in, continues to shock us, as indeed it should. The Logos of the universe enters the human stage through an ordinary birth. And this is a drama, a story such as no poet imagined, a truth such as no philosopher conceived. It tells the greatest romance of love. This Child came to change the world from the inside. The Three Magi were right to go home by a different way, when they realised that this child burst open the narrowness of all their philosophy and all their desiring. And at the end there is only one religion in which God seemed for an instant to be an atheist. But even here the Roman centurion also went home surely with a different vision: he had seen someone dying who took him beyond all his imagining. And then two days later the disciples glimpsed another wonder, whereby the world had died during the night and joy had come to stay. Why has this story illumined millions of lives? Because this is not a God of colourless, cosmic control but a God of Love. And this fits the lock of our human hearts and questions. Faced with Risen Love our responses unite childlike simplicity and never-ending complexity, the wonder of silence and the wonder of many words trying to do justice and make sense. And for me the Church is the great attempt in history to change the world from the inside, through awakening desire and will and ultimately love.

In short my life has been a mystery-story, blessed with gratitude in spite of sorrow and with joy in spite of sin. Existence has remained such a strangeness opening me to the only One who can work such a miracle. So I have tried to live a simple religion of gratitude, but this gratitude needed a theology to ground it. It needed a tradition to go beyond a vague sense of purpose and presence. And so I found my own mystical, imaginative hunches confirmed in Christianity and Catholicism. The Church dared to go down with me into the depths of myself, healing my self-hurts with absolution and restoring me to joy, a joy that stays in touch with reality and with responsibility. Here in Christ is God’s answer to the riddle of the universe, the perfect fit for the human heart, swinging as it does like a pendulum between guilt and glory.

‘The less a man thinks of himself, the more he thinks of his good luck and of all the gifts of God.’[1] I am a large man, but thank God I have felt happily too small for life, for the life that wells up into eternity. ‘I have experienced the mere excitement of existence in places that would commonly be called as dull as ditchwater. And, by the way, is ditchwater dull? Naturalists with microscopes have told me that it teems with quiet fun.’[2]

Michael Paul Gallagher SJ is Professor of Fundamental Theology at the Gregorian University in Rome.

[1] G.K. Chesterton, St Francis of Assisi

[2] Quoted in Maisie Ward, Gilbert Keith Chesterton

Alison Milbank reviews Chesterton and the Romance of Orthodoxy on Thinking Faith
From http://www.thinkingfaith.org/articles/20111125_1.htm

ADVENT

2011-12-04T10:55:00.000-08:00

Praying Advent 2011
Resources to prepare
and to experience Advent more deeply.
Daily Prayer for each day of Advent; audio reflections, retreats, and a parish mission.

Advent Resources

During the four weeks of Advent, we prepare for the celebration of Christ’s birth through prayer and reflection. We contemplate the First Coming of Jesus as Savior, and anticipate his promised Second Coming. And amid the flurry of Christmas preparations, we look for practical ways to observe the holiness of the season in our everyday lives.
Ignatian contemplation and reflective prayer encourage us in the season of Advent. Below we highlight Advent resources in the tradition of Ignatian spirituality.
An Advent Retreat: Spiritual Exercises in Everyday Life (PDF)
Printable retreat booklet that guides the participant through the Advent and Christmas seasons by using Ignatian contemplation and prayerful reading of the daily Scriptures.
An alternate online version of this retreat is also available.
Advent Retreat Weekly Reflections
Find brief reflections each week online and discuss your retreat experience with others through the following links (will be updated each week).
November 27, 2011: The First Week of Advent
December 4, 2011: The Second Week of Advent
December 11, 2011: The Third Week of Advent
December 18, 2011: The Fourth Week of Advent
December 25, 2011: Christmastime First Week
January 1, 2012: Christmastime Second Week
Longing for the Lord: An Advent Examen
The Jesuits of the Missouri Province provide this site, which links the Ignatian Examen with another treasure of Church tradition, the O Antiphons.
Advent Podcasts
The New England Jesuits offer meditations and reflections intersecting themes of Advent and Ignatian spirituality. The topics are: Anticipating Joy, Using the Examen During Advent, Imaginative Prayer, and Advent Gifts and Graces.
Loyola Press Bloggers Advent Experience
The Loyola Press bloggers invite you to join them for an Advent experience through their online communities. Each day of Advent, one of the Loyola Press websites will host the experience for the day.
Praying Advent
Creighton University’s Online Ministries offers a selection of materials to help people prayerfully enter into Advent, from short prayers to longer reflections and audio retreats.
Pray-as-you-go Advent
Pray-as-you-go changes its regular daily prayer format for Advent, focusing on some of the issues raised and insights offered in the encyclical letter, Caritas in Veritate (Charity in Truth).
Contemplation on the Incarnation Part One: The Trinity Looks Down from Heaven
By Daniel Ruff, SJ
The Contemplation on the Incarnation begins with imagining the Trinity looking down from heaven and responding with the Incarnation. Ruff introduces readers to this aspect of the Spiritual Exercises.
Contemplation on the Incarnation Part Two: Mary’s Human Response
By Daniel Ruff, SJ
The second part of the Contemplation on the Incarnation explores the Annunciation and Mary’s response.
Mary at Her Annunciation as a Model for Growing in the Virtue of Faith
By Gerald M. Fagin, SJ
In contemplating the Annunciation, we see Mary as a model of faith and are called to trust and openness ourselves.
From http://ignatianspirituality.com/advent/